Эти небольшие рассказы - зарисовки с натуры. Наверное, у каждого есть впечатления о тех или иных событиях жизни, но не все могут или хотят делиться ими. Я рискнул, что из этого получится - решать вам! Ни каких амбиций, ни каких комментариев по поводу текстов, каждый найдет в них что-то для себя, а может и не найдет! В любом случае, читайте, думайте или просто развлекайтесь. С наилучшими пожеланиями к Вам!






Четыре часа утра, автомобиль плывет в бархатно-звездной тьме по слегка остывшей за ночь дороге. Едем на рыбалку, оставляя позади - разговоры, приготовления, расспросы, советы. Полтора часа спустя - мы у цели, тихого степного озера с названием "Лопуховое". Оно темное, с неясными пока контурами листьев кувшинок, каких - то торчащих из воды кольев, стеною берегового камыша и робким, но довольно смачным чавканьем карася. В предутренней темноте накачиваем лодки, извлекаем снасти, ни души вокруг, лишь стрекот кузнечиков да редкая, едва доносящаяся перекличка далеких деревенских петухов. Стартуем, лодки как дикие утки расталкивая ковер водной растительности, уходят от берега в разные стороны. Место определено, снасти заряжены и заброшены, наплава заняли стойку - ждем. Светает. Подбросив приманки и сполоснув руки, закуриваю, отгоняя редких комаров. Наплава уже видны, расположились вдоль полосы кувшинок, за которыми на середине чистое зеркало. "Ну что, Сережа, клюет?", тихо спрашивает тесть, - "Нет, ничего..". Нетерпение возрастает. И вдруг взрыв: "Ай-яй-яй, куда-куда, стой!". Тесть подхватил первого озерного красавца - грамм шестьсот. Карась тяжело плюхается в садок и снова тишина. Очень нам хочется поговорить, но молчим, следим за наплавами. Качнулся. Нет, показалось, нет притапливает, ага - повел..! Судорожно подсекаю и начинается..., кто-то, тяжелый и упрямый, тянет в глубину. Удилище пружинит, скрипит, не отпускает. Тяжело бултыхая в воде, полукилограммовый карась по кувшинам катится к лодке. Подхватываю сачком и, с первым трофеем как с добрым утром, Сергей Викторович! Пачкая пальцы, насаживаю вертучего навозного червяка и вновь забрасываю снасть, вторая таинственно молчит. Бросив горсть прикорма и сполоснув в молочно-теплой воде руки, снова закуриваю. Красота. Поднимаю садок, феерия брызг и шума. Срочно опустить, садок уходит вниз через траву. Хороший карась - прямо белый хлеб. Повел-повел-повел, стоять, куда!? Тащу напролом. Запутавшийся в траве карась кажется громадным, удочка согнулась в три погибели. Господи помоги! Ага, выскочил из травы. Подвожу к борту лодки, берусь за леску и втягиваю, хорош подлец. Крючок, глубоко засел в десне и с трудом извлекается. Красавец. Глаза карася недоуменно вращаются, куда это я попал, где вода? Иди милый в садок. Тесть нетерпеливо заворочался на лодке. "На что взял?". На червя. "А у меня молчит?!". Брось прикормки. Наплыв молчащей долгое время удочки вдруг развернулся и заскользил под кувшины, остановился и, ринулся на дно. Тащу, началось в колхозе утро! Вытаскиваю карася, затем еще несколько. Еще и еще... У тестя тоже пошло дело. Время половина одиннадцатого, пора завтракать. Достав из рюкзака бутерброды и фляжку, пытаюсь поесть, куда там! Новая поклевка, затем еще одна и еще. Караси падают в садок один за другим. Ни схода, ни обрыва - намертво! Солнце выкатилось в пиковую точку и поливает почем зря, жжет плечи через рубашку. Где-то далеко стрекочет трактор. Сенокос. Тесть выплывает, что ж и мне пора. Плотно поев, прячемся в тени палатки. Очень душно. Деревенские мальчишки на велосипедах сгрудились на противоположной стороне и о чем-то совещаются. Раздевшись, лезут в воду, обшаривая руками стену камышей. Плохо видно, но что-то кладут в полотняные сетки. Спрашиваю тестя. "Да карася они ловят, он в жару прячется в камыш. Они там его и достают". Дикие утята, как спортсмены, бегают друг за другом по воде. Встают на цыпочки, быстро хлопая крылышками, а мама-утка строго следит за парящим в отдалении коршуном. Жара нестерпимая. Слышен приближающийся стрекот мотоцикла. Подъехавший дедок интересуется уловом. Хорошо, но садки у нас в воде, далеко от берега. Он накачивает лодку и разворачивает чилижные удилища. От жары нет сил на разговоры. Дед отплывает, направляя старенькую лодчонку-одноместку к соседнему берегу. Сачком он пытается выбрать водную растительность из под него и это ему удается. Поставив лодку напротив расчищенного окошка, он забрасывает снасть прямо под прибрежные камыши, затем вторую и ненадолго затихает сидя спиной к озеру. Я лениво слежу за ним из под покрывала душной палатки, а тесть воюет с мухами "це-це" которые набились под ее купол. Идет дело, наш дедок достает карасей одного за другим. Не вытерпев, я выплываю, чтобы занять старую позицию возле закрепленного садка. Клева нет. Украдкой слежу за успехами соседа. Вот он вновь наклонился и подхватил комель удилища, что-то бурчит. Наверное, снасть запуталась. Нет, пошла, пошла, вот тебе и на - черепаха! Дед, чертыхаясь, втягивает четырехпалого карася в лодку. Покрикивая как на корову "Куды тянешь, окаянная!" он освобождает черепаху от крючка и кидает в сердцах за борт. Как бы извиняясь, он говорит: "Вишь удумала клевать - полоротая". Я молча киваю, дескать да, бывает. Левый наплыв моей снасти задумчиво погрузился и чуть маяча, рябил в глубине, затем и вовсе исчез. Подхватив удочку, я потянул и почувствовал сильные толчки на другом конце снасти. Через минуту громадный карась ходил на кругах вокруг лодки. Никак, что делать. Сачком, сачком его гудит с берега тесть. Сачок застрял зажатый сиденьем лодки. Тяну напролом, результат - обрыв снасти. Качнулись кувшинки потревоженные леской, а карась с моим крючком исчез в чистой глубине озера. Ни сожаления, ни досады нет - жара. Борта лодки раскалились и это опасно. Стравливаю горячий воздух из баллонов. Четыре часа дня. Хочется искупаться, но лень. У соседа тоже перестало клевать и он как дикая утка ищет для своей лодки дорогу к берегу. Наклоняюсь к воде, загородив свет ковшиком ладоней, трава в метре от меня - подводные джунгли. И как карась там все то, что на крючке находит!? Свернув удочки, тихо плыву над подводным великолепием опаленного солнцем озерного оазиса. Дорогу лодке пересекает волнообразным движением змейка. Их тут много. Не успеваю рассмотреть, но кажется молодой ужонок. Утки, коршуны, черепахи, караси, кузнечики, ужи, разноцветье сенокоса, деревенские мальчишки обшаривающие берег, дед с чилижными удочками. Это и немного и немало, это просто тихие впечатления. Среди этого, как ложка острых восточных пряностей, - хорошая спортивная борьба с увесистыми карасями. Что еще надо рыбаку. Это и немного и немало. Солнце село на края коряжистых прибрежных ив. Вечереет. Плыву к садку и вновь обматываю леерными веревками тугие стебли собранных в пучок кувшинок, пора. Легко накидываю снасть в нужное место. Ее рабочая высота три метра, а наплыв стоит, глубоко. Жду. Тихо выплывает на свое место тесть. Клева пока нет. Нет уже ставшего почти привычным и чавканья карася. Тишина. Старые рыбаки говорили, что карась самая замудренная рыба, не разберешь, когда начинает клевать, а когда заканчивает. Дед уехал, тянемся к берегу и мы. Ночь прошла в комарином кошмаре, устроенном тестем, беспрестанно выходящем справлять малую нужду. Снилась жара, наплава, громадная черепаха которую дед уговаривает, стукая по голове грузилом: "не тяни, не тяни полоротая, сейчас послаблю". Каков будет новый день, как там дома? Забытье. Утро. Умывшись и наскоро поев, садимся в подкаченные лодки и выплываем на позиции. Карасиного чавканья не слышно. Тесть сокрушается: "Э-э, не будет клева, кабы дождь не накрыл". Проходи час, дед наверное, сглазил, клева действительно нет. Слежу за буйством стрекоз-вертолетов зависающих над самой водой. Вдруг, качнулся стебель кувшинки, еще и еще. Кто-то большой, на глубине, сильно толкал его. Достав удочку, меняю червя и подтягиваю наплыв ближе к подсечке, чтоб до самого дна. С трудом забрасываю теперь неловкую удочку и подтягиваю наплыв ближе, стоит. Глубоко здесь. Закуриваю. Снасть резко хлопает подсечкой по воде и съезжает с борта лодки. Схватив удочку, тяну к себе. Е-есть! Ходит где-то под лодкой, видно буруны на воде и муть с травы. Хорош, хорош красавец! Сачком зачерпываю карася вместе с травой. В садок - шагом марш! Мимолетно взгляну в карасевый склад, отмечаю - килограмм сорок, куда еще?! Интерес стихает также как и клев. Внезапно потянул свежий ветерок, к дождю. "Если будет дождь, мы отсюда не выберемся Сережа, давай-ка собираться" хрипло говорит тесть. Физически уставшие, но морально отдохнувшие мы с огромным трудом поднимаем садки с рыбой на борт. Только бы не пропороть лодку зазубренным карасиным плавником, застрявшим в ячее садка. Ну, вот и все, слава Богу. Улов впечатляет. Сложив в последний момент тяжелые садки с рыбой в постеленную лодку, захлопнув крышку багажника, иду к рябящему под ветерком озеру, тесть уже сидит в машине - нарыбачился. На озере никого нет, только я и оно. Опускаю руки в прибрежную воду, сохрани себя, живи и здравствуй. До встречи!






Льет дождь. Струи воды катятся по стеклам, скатам крыши, бурлят в водостоке, извергаясь потоком брызг и желтыми листьями. Ветки клена клонятся от порывов набегающего временами ветра, шаркают по стене старого дома. Если не смотреть на часы, то и не решишь сразу - день или вечер. Третьи сутки ужо непогодит, а конца и края не видно - вздыхает Марфа. Дед угрюмо молчит, ему нездоровится. Обув ноги в глубокие шерстяные носки и обрезанные на манеру калош старые валенки, он толи дремлет на своей лежанке, толи думает о чем-то, прикрыв глаза. Марфа не получив ответа тяжело вздыхает, ее натруженные за долгую жизнь руки монотонно разбирают кудель. Носочки внучатам теплые готовлю, говорит она, обращаясь в сторону лежанки. Не получив ответа, старуха сердито сверкает очками, ишо огня не зажигали, а он ужо на боковую. Можо на неделе к дочери в район соберемся а, чай месяца два-три небыли? Поправив на носу очки с толстыми линзами, и послюнявив пальцы, она продолжает свой разговор. Эх, Матвейка, старой ты совсем стал, а помнится, как в девках за мной ухлестывал, бравый был, огонь! Ксюша, соседка то наша, до сей поры тебя помнит, - как же, отбила я тебя у нее. На некоторое время бабка замолкает, сосредоточив внимание на кудели. Дед, никак нынче ты свою махрюньку и не куривал, можо даст бог, хоть на старость лет и бросишь. Вон Микич, как в больнице с сердцем провалялся, так не токмо пить, но и самосад курить бросил. Недавно видала его у колодца, гоголь, да и только. Я Марфа, как заново народился, как есть, лет на двадцать помолодел, токмо не замечает никто. Ржет охальник старый. Тебя спрашивал, о здоровье твоем справлялся, а я ему - слава богу, живем - хлеб жуем. Не лучше, ни хуже других. Он то кабель своих внуков на чужих променял, бабку из Ивановки привез, вот теперь ее детей и внуков греет, ни приведи господь. А ты у меня герой-молодец, дети и внуки тебя любят. Это ж сколь годков мы с тобой Матвей от горя бегаем, почитай лет полета, может и боле чуть? Макариха на днях в магазине встрелась. Хвалилась, сын квартеру в городе получил, живет богато. Да ведь и то, сколь она ему денег передавала, за платки то свои вырученные. Все в бездонную яму. Хоть на старости лет за него остолопа порадуется. Говорит, поедет к нему, на мясоед. Мы вот к доче все не соберемся никак. Внучкам носочки да гостинец деревенский отвезти. Кудель плывет из старухиных пальцев послушной нитью, тянется монотонно-неторопливый рассказ о деревенском житье-бытье. Я Матвеюшка, помню, как мы любились с тобой, ночку ту звездную до сей поры не забыла, ласки твои желанныя. Стекла очков мутнеют, слезинки наподобие дождя скатываются по морщинистым старухиным щекам. Поднявши очки на лоб и утерев мокрые глаза фартуком, она сморкается в платочек. Как в девичестве, прячет его в рукав кофты, теперь уже старой и потертой, как и вся ее жизнь. Колечко твое Матвеюшка мне велико стало, старая, руки-крюки сохнут. Матрену то Кайгародову помнишь, так Макариха гуторит, согнуло ее на манеру коромысла, ходит земле поклоны отдает. Не дай, не приведи господь. Предсядатель обещал сенца нашей Зорьке ноне подбросит, поди ты, дождь окаянный зарядил. Кормов у нас ныне мало запасено, ты все хворый был. Держись ужо молодцом Матвеюшка, рано нам на мазарки. А ведь и то, правда, - немолоды, дак ить и жизни то не видели, суета одна. Я Матвеюшка ночью и спать то не могу, все мысли в голову лезут и лезут, бредут и бредут другом за дружкой. На манер тебя вот, подремлю днем, а ночью хоть глаз коли, - нет сна. Где-то резко и звонко сыпануло дождем в жестяную посуду, Марфа вздрогнула. Поправив толстенные очки, вновь принялась за работу. Скоро ужинать будем, я кашки пшенной изготовила, оладышков тебе твоих настряпала. Вот сейчас доберу работу, и вечерять сядем. А дождь все шел и шел, напрочь заливая разбитые деревенские улицы, убогие крыши домов с торчащими скворешнями и башнями сеновалов, смывал известку со стен нового сельского клуба, чернил деревянные кресты на сельском погосте. Серое небо так низко нависло, кажись рукою достать можно. И нет ему никакого дела до двух стариков доживающих век свой под его дланью. Он шел и на второй день, когда хоронили внезапно умершего Матвея. Дождинки бисером лежали на саване и бороде покойного, текли по его щекам, лились из подслеповатых глаз ошалевшей от горя Марфы. На кладбище, у могилы, собрались старики, пахло дождем, махоркой, свежемокрым деревом, травой. Непролазная грязь вкруг могилы. Дед Микич сморкаясь в серый платок, говорил, - "Усе там будем, только время у всех разное обозначено, из грязи вышедши в грязь и ушедши". И не понять было, плачет он или это дождь спрятался в морщинках его глаз. Председатель помянул покойного добрым словом, сказал о жизни, делах, вечной памяти. Гроб опустили в сырую от дождя могилу. Марфа не плакала, ее губы шептали что-то неуловимое, горькое. Дочка и внучата стояли молча. Только глаза, глаза полные горя. Плакала соседка Ксюша, умерла ее "тайная" и неразделенная любовь. Макариха все крестилась и кланялась низко, засыпаемой комьями земли и грязи могиле. Отмучался сердешный, отстрадал свое, глухо сказал кто-то из стариков, во время как мужики ставили над могилкой свежеструганный крест. Спустя время народ потянулся к деревне, тяжело ступая по скользкой и мокрой земле. На поминках мужики пили водку, бабы разбавлялись легким куриным супом. Покойника поминали редко. Если бы не завешенные черным зеркала, скорбные лица женщин, нельзя, наверное, было бы понять, что это, поминки или деревенские посиделки. Когда все разошлись, Марфа дала волю слезам. Дочь отпаивала ее валерианой, подсылала внуков, успокаивала, как могла. На десятый день она уехала - работа, хозяйство, да и детям учиться надобно. Марфа осталась совсем одна, в старом и одиноком теперь доме. А за окном все также шел дождь.